Интересное о мире

Интересное о мире

Все самое интересное о мире

Ворнцовский дворец

Ворнцовский дворец

Башни и стены дворца

Ворнцовский дворец

Дворец графа М. С. Воронцова в Алупке, построенный в 30-х годах прошлого века но проекту английского архитектора Эдуарда Блора, — сегодня одни из самых известных музеев Крыма. Великолепный дворцово-парковый ансамбль, богатейшая библиотека, коллекция нот, гравюр, собрание живописи, декоративно-прикладного искусства ежегодно привлекают в Алупку десятки тысяч посетителей. Наш рассказ посвященный этому выдающемуся памятнику культуры, который начинается воспоминаниями Степана Григорьевича Щеколдина, оказавшегося по воле судьбы фактическим директором музея в годы оккупации Крыма гитлеровской армией (с 1941 по 1944 год). В дальнейшем мы познакомим читателей с фамильной галереей Воронцовых, расскажем о собранной М. С. Воронцовым уникальной коллекции географических карт XVI-XIX веков. С. Г. Щеколдин, репрессированный в сталинское время, прошедший лагеря и ссылку и лишь в прошлом году добившийся реабилитации, живет сейчас в Таганроге.

Алупка. Верхний парк. Большой каскад

Алупка. Верхний парк. Большой каскад

Несмотря на преклонный возраст, он находит возможность и силы изредка приезжать в Алупку, где он всегда желанный гость. Надеемся,что читатель, прочтя эти воспоминания, проникнется чувством благодарности к человеку, спасшему от уничтожения и разграбления ценнейший памятник отечественный истории, разыскавшему в 1968 году—через четверть века—эвакуированную воронцовскую библиотеку, словом, сохранившему для нас один из очагов некогда великой культуры. Воспоминания печатаются в сокращении.
Поскольку моя судьба так тесно переплелась с судьбою Алупкннского дворца-музея, мне необходимо сказать: каким образом я, москвич, наш род в Москве существуете 1850-х гидов, экономист, окончивший Московский промышленно-экономический институт им. A. И. Рылова и 1927 соду, оказался к Крыму, и Алупке?
Образование я получил не по признанию, с детства упоенно читал художественную литературу, свободное время проводил в Третья конской галерее. и Музее изящных искусств, в других музеях. Но отец из каких-то практических соображений решил, что я должен заниматься коммерцией. Я хотел получить историко-филологическое образование, но в Университете в то время ни история, ни литература не преподавались. Я стал экономистом, бухгалтером.

Ворнцовский дворец. Парадная столовая

Ворнцовский дворец. Парадная столовая

Благодаря дружбе с юности с Воронцовым Владимиром Ивановичем, самостоятельным. мыслящим художником и я был знаком с художественным и театральным миром Москвы. С первой половины 1920-х годов мне посчастливилось бывать на вечерах обычно по понедельникам — где встречались артисты МХАТа, Малого театр, музыканты из консерватории и где мы слушали декламацию Качалова. Москвина. Михаила Чехова, музыку. Нос 1930 года начался период арестов, вечера прекратились. Мы с Воронцовым для продолжения самообразования в области литературы, истории культуры создали семейный кружок. Он пригласил к нам своих знакомых. Но, когда один из них вздумал затрагивать политику, мы, заподозрив провокацию, перестали собираться вместе, кружок прекратил свое существование. В 1933 году нас четверых арестовали, и после трехмесячного следствия в тюрьме ОГПУ решением «Особого совещания» сослали в Архангелы на три года. Несколько позже были репрессированы мои брат, сестра и первая жена. А.Ф.Сапожникова.

Проезд у Шуваловского флигеля

Проезд у Шуваловского флигеля

По отбытии срока ссылки в 1936 году я поехал в Крым, в Евпаторию, где жена жила у своих родителей, так как в Москве нам жить не разрешалось: в марте 1938 года жена умерла.
Для обмена временного удостоверения (об отбытии срока ссылки) на паспорт я явился в паспортный стол милиции. Дежурная прочитала мое удостоверение, выписала паспорт, никуда (как я понял позже) не послав досье, которое могло бы всюду следовать за мной. Иначе меня не приняли бы на работу ни в экскурс-бюро, ни во дворец-музей: на идеологическую работу не принимали не только бывших репрессии ванных, но даже и их родственников.

Воронцовский дворец. Парадный вестибюль.

Воронцовский дворец. Парадный вестибюль.

Как же сложилась бы тогда моя судьба? Как сложилась бы судьба дворца-музея в Алупке?..
Записать свои воспоминания о 1941- 1944 годах я стремился как можно короче, избегая, насколько возможно, выражения личных эмоций, опуская псе. что непосредственно не касалось дворца-музея, заботясь о строгой последовательности изложения фактов, событий.
Анатолий Георгиевич Коренев, заместитель директора но научной части, оставался в стенах музея с женой, Марией Ивановной. и тогда, когда музеи покинули все.
Впервые я увидел его в 1937 году в Севастопольской картинной галерее — многие годы он был ее бессменным директором.
Я был рад близкому знакомству с этим эрудитом в области искусств, художником, культурным человеком. Странным и диким был вопрос, заданный мне директором дворца-музея Портным, бывшим ранее инструктором или инспектором Крымского обкома ВКП(б): «Зачем вы сближаетесь с Кореневыми?» Позже, когда Кореневы стали со мной откровенными, я узнал, что они были родственниками репрессированных: дочь их. артистка, и ее муж были где- то в заключении. Значит. Алупка. Музей были для Кореневых своеобразной ссылкой из Севастополя. Это обстоятельство еще более сблизило меня с Кореневыми. Понятно было подавленное душевное состояние Д. Г.
Я был вызван в начале сентября повесткой военкомата в бывший санаторий «Сосняк». Выл признан годным к нестроевой службе (но зрению), но отпущен до особого распоряжения. В Ялте организовывалась эвакуация семей коммунистов. В этот период я находился в пекарне круглосуточно, не ходил ни домой, пи в музей. Мне приходилось. взяв красноармейцев, принимать мешки с мукой с катера, приходившего из Ялты. Морс штормило, катер не мог спокойно приставать к пристани, мешки перебрасывали. В конце концов, город оставался уже без хлеба, он отпускался только проходившим частям Красной Армии. Последние части ее ушли 3 ноября. Поставка муки прекратилась. Последнюю выпечку хлеба люди, осаждавшие пекарню. растащили прямо из печей.

Воронцовский дворец. Парадный кабинет.

Воронцовский дворец. Парадный кабинет.

Через два с половиной года он прислал мне из Симферополя письмо: просил сообщить, целы ли его личные вещи, которые, оказывается, он позаботился упаковать в ящики с музейными ценностями, и в первую очередь отправить в порт. Ни в одном из вскрытых мной ящиков не было никаких вещей иемузейиого назначения. О чем я сообщил ему не без удовольствия.
Л.Г.Коренев. к моему удивлению, не принял никакого участия в моих хлопотах, молчал, подавленный моими сообщениями. или восклицал: «Как они смеют!»
Парнишка лет 15-ти уже вылез назад, тяжело бежал от Альгамбры Кухарский по двору ко мне, а я, не помня себя, выливал керосин из бидона, стоявшего у стены. Молча, в ужасе от случившегося, я выслушал резонное замечание Кухарского: «Зачем выливать керосин? Светить нечем!» Закрыв все ставни, я попросил Кухарского подежурить и побежал домой к Ивану Семеновичу Минакову, столяру, упросил его забить временно доской разбитое стекло. Всю ночь я пробродил но музею.
Дверь во дворец с площади держать закрытой было невозможно: стук оружием, ногами, повелительные крики.

Воронцовский дфорец. Южный фасад. Львинная терасса

Воронцовский дфорец. Южный фасад. Львинная терасса

Первым комендантом был капитан Гаук. Я запомнил его: с ним у меня было острое столкновение. Гаук объявил собрание населения города на площади для избрания городского головы — бургомистра: им стал Борис Александрович Ступки, атадеющнй немецким и французским языками. он был до оккупации директором «Электроводоканала», беспартийным. Ступим защищал интересы населения, был интеллигентным человеком и скоро не поправился коменданту. Он снял его с этого поста и назначил Ловчикова Михаила Андреевича, бывшего до оккупации директором продбазы, коммуниста. Еще раньше я обращался к нему с просьбой от музея о помощи А.Г.Кореневу, когда в начале войны было уже голодно. Он отказал. К нему же как к городскому голове я обратился с этой же просьбой: он отказал снова.
В городе был объявлен приказ верховного командования: «Все работавшие обязаны вернуться к своим обязанностям. Неподчинившпеся будут объявлены саботажниками, и к ним будут применены строгие меры, вплоть до расстрела». Я попросил смотрительниц но залам музея вернуться на работу, но добровольно. Пришли и работали со мной все время оккупации: Минакова Агриппина Герасимовна, Голиш (ныне Петрушева) Ольга Антоновна. Потапова Дарья Георгиевна. Не захотела работать при немцах Шевченко Софья Сергеевна (особенно уважаемая мною старушка). Пригласил я на работу двух юношей по 16 лет: Минакова Николая — сына столяра и Агриппины Герасимовны. П Усеинова Амди. Семью Усеиновых я хорошо знал: после ареста Кязнма Усеинова в 1937 году я снимал у них комнату. Амди был хорошо воспитанным, умным, энергичным, красивым мальчиком и самым хорошим, самым дисциплинированным помощником по работе в музее в эти тяжкие годы оккупации.
К складу подъехала легковая машина, вышедшие из нее два офицера направились к ящикам. Показав им документ, я попросил их уйти. С ругательствами фашисты уехали. Голодный, я не шел. а бежал в Ялтинскую комендатуру, попросив матросов закрыть двери, прибив к ним лоску.
Недели две мне не давали машины. Наконец, на двух грузовиках мы вывезли столько ящиков, сколько могли вместить.

Воронцовский дворец. Голубая гостиная

Воронцовский дворец. Голубая гостиная

Здание лома отдыха Наркомместпрома на улице Кирова они превратили в конюшню на обоих этажах. Мои опасения оправдались. Однажды ночью меня разбудил мотоциклист и повез во дворец. На площади стояли грузовые машины, чем-то загруженные. Офицер потребовал открыть дворец, вынул пистолет, угрожал.
Не знаю. чем. как питались Кореневы в ноябре-декабре. Мне иногда удавалось добыть кусок конины: иногда попадалась павшая лошадь, и собравшаяся возле нее группа голодных людей просила прохожего немца пристрелить ее. И мне доставалась пара кусков мяса, тогда я имел возможность поделиться с Кореневыми.
В конце Шуваловского корпуса дворца находилась библиотека дома отдыха имени 10-летия Октября. Там располагалась немецкая часть. Книги выбросили из окна. Я выбирал наиболее ценные книги, и Амди с Колей переносили их в нижний этаж библиотеки — в «Рабочую библиотеку». Увидел это какой-то офицер, сердито спросил: «Большевистская пропаганда?» — «Нет: Толстой. Достоевский». Эти имена немцы знали хорошо.
В эти декабрьские морозы я увидел коралловое дерево раскрытым, без ящика, совсем обнаженным, с него были содраны рогожа, тряпье. Мы вновь окутали его и закрыли ящиком. На следующий день ящик был вновь разбит: фашисты боялись, чтобы в ящике не прятались партизаны. И поэтому уже не разрешали на зиму закрывать скульптуры львов. Дерево все вымерзло. Весной пришлось спилить сухой безжизненный ствол. Но, к радости нашей, вскоре из корней полезли ростки и коралловое дерево опять плодоносило.

Голубая гостиная

Голубая гостиная

К Новому, 1942, году Кухарский подарил мне бутылку вина. При отступлении Красной Армии все вино из винных подвалов было вылито в море под охраной милиции. Морс было у берега красное, кат- лекция вин в Массандре была, кажется, эвакуирована. Кое-кому, видно, удалось почерпнуть ведерко. Я принес вино Кореневым накануне, встретить Новый. 1942-й год. К 12 часам ночи 31 декабря я пришел. Анатолий Георгиевич укоризненно показал на Марию Ивановну: «Всю ночь пила и все выпила». Посмотрев на М.И., я ничего не скажи. «Мне как-то грустно было» — промолвила МП.
Посидели почти молча, попили чай с остатками уцелевшего сахара, есть было нечего. Ночь была ясная. Все кругом в снегу. В душе тяжело. Что будет с нами дальше? Гитлер под Севастополем. Фашисты возле Ленинграда, возле Москвы. Вспомнились слова Сталина: «Чужой земли мы не хотим, но своей земли ни пяди не отдадим никому». Молотов: «Враг будет разбит. Победа будет за нами». Но как же допустили до этого?
Потом мы узнали: 2 января части нашей армии высадили десанты в Керчи, Феодосии, Евпатории. Комендант приказал переселить всех, живущих ниже Нижнего шоссе. Кореневых поселили на 2-м этаже «Базы художников академии им. Репина». Рядом с ними тоже в двух комнатах поселили меня.

Алупка. Нижний парк. Фонтан Амуров. Мрамор. Италия. XVIII век

Алупка. Нижний парк. Фонтан Амуров. Мрамор. Италия. XVIII век

Я обмер: мой план срывается, фашисты будут хозяйничать в музее, будут воровать. «Разрешите бывать в музее мне одному: надо поливать пальмы, растительность всякую, чтобы не погибли» «Пальмы? Сколько нужно вам времени?» «Хотя бы часа два». Разрешил. Я закрыл двери дворца. Всех сотрудников попросил приходить также к восьми часам, но только собираться для этого в верхнем парке, и по моему сигналу спускаться во дворец вниз по лестнице, продолжать работать. Когда кто-либо стучал к дверь, я запирал всех в комнатку рядом с Ситцевой комнатой.
Однажды комендант застал врасплох одну женщину, вытиравшую пат в вестибюле: с потолка капала вода, на крыше таял снег. Я извинился, указал на капель, упомянул о необходимости ремонта крыши. Комендант разрешил женщине работать. Первое время я ограничивал время работы двумя часами, постепенно его увеличивал, а когда вскоре появился новый комендант, я перестал сдавать ключи в комендатуру, мы работали опять с утра до комендантского часа.
Недели две или три в Алунке стояла какая-то воинская часть. Полеты кухня ее стояла в Музейном проезде близ входа в музей. М.И. попросила у командира части давать обод (для трех человек). Я получал ежедневно три порции густого сладкого супа-лапши, и мы втроем обедали. Для нас, голодных, такой суп был сказочным блюдом.

Ворнцовский дворец. Парадная столовая

Ворнцовский дворец. Парадная столовая

Я долго упрашивал горупрааление и комендатуру дать мне еще машины для перевозки остальных музейных ценностей. Потерян терпение, поехал на попутной машине узнать, хоть в сохранности ли они? Замок висел, но с какой-то печатью, и в горуправлении мне сказали, что склад «опечатан Крымской рабочей группой местного штаба имперского руководителя Розенберга». Эта организация занималась вывозом из оккупированных мест музейных ценностей, книг из библиотек в Германию.
При первом обходе дворца-музея я показывал «начальству» только те комнаты, на которые «оно» обращало внимание. В следующий раз (а «оно» приезжало на месяц) обход был очень внимательным.
На остальные двери он не обратил внимания, видимо, думая, что за ними такая же пустота. А на башне были книги второй половины 19-го века, русские, французские и английские, в «Железной» комнате коллекция гравюр (около 3500 листов), карты, планы и чертежи дворцов Воронцовых, к том числе — Вильяма Гунта, 15-го и 16-го веков, архив Е. Ушаковой и многое другое, что было описано в моей справке: «Книжные и некоторые другие фонды по состоянию на 4 мая 1944 года». И за все два с половиной года оккупации немцы не узнали об этих фондах. То, что удивительно. я забыл и ни разу не вспомнил о том, что за стеллажами с гравюрами в «Железной» комнате находились и свернутые рулонами портреты руководителей партии и Советского правительства, плакаты. Я вспомнил о них. когда мы украшали стены музея и подъезды к нему к 1 Мая 1944 года. Вспомнил и ужаснулся: какому риску я подвергал себя, если бы фашисты обнаружили содержание сокрытых фондов.
В «Рабочей» библиотеке немец из штаба Розенберга, увидев книги и журналы, приказал все книги, изданные после 1917 года, приготовить к отправке в Симферополь, он пришлет за ними машины. «Зачем?» — «Мы сделаем выставку книг». Я, конечно, понимал, что они устроят аутодафе. В городской библиотеке он сделал такое же распоряжение. «Но есть произведения М.Горького, написанные им до 1917 года». «М.Горького отправьте все: его именем в Севастополе назван один дзот». Я посоветовал Гальперину все книги М.Горького спрятать в подвал, что ОН и сделал.