Интересное о мире

Интересное о мире

Все самое интересное о мире

Карнавал утонченных душ

маски

Карнавал утонченных душ

Естественно, а потому незаметно вплыла в заповедную область чудес и стала там на якоре вечности Венеция — всегда подтачиваемая морем и временем, неумолимо притягательная. Давно обернулась назидательной легендой Вавилонская башня. Оставшийся только в помине Александрийский маяк рисуется неуклюжей громадиной. Пирамиды несут на гранях своих непостижимый груз тысячелетий, но будоражат лишь ум, не сердце. Чудо же Венеции — в её власти над сердцем, над чувством. Потому и не странно, что многие, оказавшись там впервые, ощущают этот город как вторую родину, притом не обретённую, а покинутую когда-то.

«Буцентавр» (от ит. bucintoro — «галера») — личная парадная галера дожа, участвующая в знаменитой церемонии его «бракосочетания» с Адриатическим морем. Право на «обручение с морем» официально закрепил папа Александр III в 1177 году. Ныне на морском дне венецианской лагуны покоятся 150 золотых колец.

Витторе Карпаччо. Лев святого Марка. Дворец дожей. Фрагмент. Венеция.

Витторе Карпаччо. Лев святого Марка. Дворец дожей. Фрагмент. Венеция.

Город-грёза, точнее — воплощённый идеал, и оттого наименее материальный из всех городов, Венеция стала мечтой и для тех, кто, подобно «не выездному» Пушкину, вздыхал о «Венеции златой», как о недоступной красавице, и для тех, кто жил там счастливо и долго. Пьетро Аретино, литератор, отличавшийся язвительностью пера и житейским цинизмом, писал в XVI столетии, что хотел бы после смерти быть превращённым Господом в гондолу, а если это слишком, то хоть в весло или в ковш, чем вычерпывают из лодки венецианскую воду.
Венеция — единственная, другой такой нет нигде во всём свете. И не будет! Её древний титул — Serenissima, т. е. Светлейшая, Безмятежная. Но здесь нет ничего отлепи, безразличия, бездумности. Зато много от сияющей безмятежности античного божества, в бессмертности своей не причастного торопливости человека, подгоняемого краткостью жизни. Не случайно даже само название — Венеция — получено от имени Венера. Их роднит порождённость морем, победительная красота, умудрённая опытом молодость страстей.

Йозеф Хайнц. Венеция. XVII в.

Йозеф Хайнц. Венеция. XVII в.

Венеция не только город вод, но и город небес: облака, отражаясь в воде, создают иллюзию второго неба. Отражения, отзвуки, отсветы, отблески, тени имеют особую силу в этом удивительном месте, где изменения, превращения, чудные выверты привычного случаются на каждом шагу. Здесь голуби, близнецы московских сизарей, на равных с пешеходами уверенно топают по мостовой, а бронзовые кони гарцуют на крыше главного собора. Здесь святые крылатые львы листают страницы мраморного Евангелия, на Часовой башне мавры, чернотой своей бронзы означающие зло, тяжеленными молотами отбивают-убивают время, и жаркие мгновения жизни, падая в прохладу каналов, становятся золотыми монетами памяти.

Венецианские улицы никогда не осквернялись колёсами экипажей, а воздух— разбойничьими окриками «Поди, зашибу!» или вроде того. По тёмным каналам скользят только гондолы (когда-то изукрашенные, цветные, золочёные, а ныне принявшие облик чёрных лебедей) с артистичными гондольерами, говорящими на всех языках (ну хоть два слова) и в минорных баркаролах (не путать со страстными неаполитанскими!) воспевающими свой город: «Вместо улиц там каналы. Вместо будней карнавалы…».

Джандоменико Тьеполо. Буффы и акробаты. 1 793 г.

Джандоменико Тьеполо. Буффы и акробаты. 1 793 г.

И это чистая правда! Карнавальная тяга к фантастическому, к перевоплощениям, к многозначной вибрации смысла, ко все- нарушающему законы обыденного — в крови венецианцев. Чего стоит история появления здесь мощей святого Марка!
Ныне они хранятся в соборе его имени, в золотой раке, усыпанной драгоценностями, а в 828 г. тело святого хитроумные горожане выкрали у неверных и вывезли под грудой свиных туш, прикосновение к которым кощунственно для мусульман. Тем , знаменательнее этот «карнавал» небесного покровителя Венеции, что само слово происходит от «карпе» (came), в переводе с итальянского означающее «мясо»…

Неизвестный художник. Герои-любовники. Персонажи комедии дель арте. XVI в.

Неизвестный художник. Герои-любовники. Персонажи комедии дель арте. XVI в.

А комедия дель арте (commedia dell’ arte) — полусакральное, полуинфернальное детище Венеции, своеобразно соединившая высшие ступени бытия с преисподней повседневности! Здесь прелестные юные любовники, чьи чувства словно стоят на цыпочках, заставляя юношей и дам с нежными фарфоровыми лицами говорить исключительно стихами великих поэтов. И вполне гармонично сосуществуют с ними странные человеко, подобные фигуры-«маски» — не реальные, но полные жизни.

Немудрено, что выразительные фигуры комедии дель арте стали бессменными образами любого карнавала. Невидимая пуповина соединяет маски комедии дель арте с масками на античных похоронах. В древней погребальной процессии рядом с плакальщиками шли актёры в масках, глумливо схожих с лицом умершего, с лицами его родных, кривлялись, передразнивая покойного. Было ли то попыткой последним земным позором облегчить загробную участь усопшего? Во всяком случае, маски венецианской комедии навеки со-хранили мучнистую бледность или головешечную черноту личин. Неизменные характеры (плутоватый Арлекин, наглый Бригелла, болтливый невежда Доктор) в конечном счёте намекают на какой-либо грех, а краски костюмов, где варьируют цвета савана и адского пламени с дымом, — на наши прискорбные смехотворные слабости. Но не назойливо.

Паоло Веронезе. Брак в Кане. 1563 г.

Паоло Веронезе. Брак в Кане. 1563 г.

Серениссима ничего не навязывает, но завораживает, как удар колокола, как след на воде. И связь с водой — владычицей всего ускользающего, неудержимого Венеция выразила в сказочном обряде «Обручение с морем». В день Вознесения дож, стоя на палубе своей парадной барки «Буцентавр», похожей на золотого дракона, бросал в море кольцо, благословенное патриархом. И когда оно исчезало в играющих волнах, провозглашал на торжественной латыни: «Мы берём тебя в жёны, о море, в знак истинного и вечного союза». Когда-нибудь (учёные пророчат — через 600 лет) исчезнет и сама Венеция, как промелькнувшая в зеркале птица, как водная рябь, позлащённая солнцем.

Сокровенное осознание собственной хрупкости наполняет воздух Венеции особой нежностью ко всему прекрасному и недолговечному, как драгоценный фарфор, юность, сама жизнь. И надо налюбоваться ею, наласкаться взаимно, упиться вином бытия. Вот почему евангельские рассказы о присутствии Христа на трапезе в доме Левия или на скромной свадьбе в Кане Галилейской живописец Веронезе, как истинный венецианец, превращает в празднество вселенского размаха. Здесь по волшебным законам человечества соединяются в единую цепь всех счастливых минут человечества фигуры, должные существовать в разных временных и пространственных нишах: слуги, бородатые патриции, государи Европы, знаменитые музыканты, живописцы — коллеги Веронезе, африканцы, турки, царственные красавицы, дети, собаки, колонны, парча, серебряная посуда и чаши тончайшего стекла — всё в радости, в красочной светоносности окружает счастливого Господа во главе стола.

Пьеро Лонги. Носорог 1751 г.

Пьеро Лонги. Носорог 1751 г.

Великолепные пиры, подобные изображённым Веронезе, могли бы происходить в каком-либо богатом венецианском доме, даже во Дворце дожей. И не только приглашённые имели право здесь сесть за стол, но и незваный неизвестный, однако непременно скрытый под особой венецианской маской и костюмом «баутта». Тогда его, «персону маскеру», принимали с почётом как символ безликой толпы в знак уважения к ней. Появление такой фигуры на весёлом пиру было своего рода «memento rnori». Ведь маска-1агла («призрак»), пряча реальные черты, словно бы открывала истинное лицо каждого — демократическую выразительность черепа. (Точнее, его верхнюю часть; кусок чёрного кружева или шёлка, прикреплённый к краю маски, скрывал нижнюю часть лица, шею и затылок.) К тому же под длинным чёрным балахоном (а с XVII в. под плащом-пелериной, покрытой сверху более короткой пелериной из чёрного же кружева) исчезало своеобразие любого костюма.

Пьетро Лонги, игорный дом. Венеция 1757

Пьетро Лонги, игорный дом. Венеция 1757

Одинаковость всех одетых в баутту стирала социальные, возрастные, половые признаки. раскрепощала абсолютно и побуждала позволить себе то, на что человек никогда бы не решился при малейшем риске быть узнанным. Хотя не вкусившим этой радости иностранцам, знакомым лишь с карнавалами в Мюнхене или Болонье, Париже или Риме (празднествами вульгарно пьяными, грубо обжорными и похотливыми, при наивной пестроте костюмов и грохоте петард), карнавал в Венеции представлялся страшноватым, почти отталкивающим. Мужчины и женщины казались насельниками Острова мёртвых — Сан-Микеле, венецианского кладбища, когда, одетые в чёрное, с белыми масками, они плыли полулёжа в чёрных гондолах. Но для венецианца как раз здесь и таилась особая изюминка — пронзительность счастья жить сегодня, сейчас, когда сброшенное жуткое обличье вдруг открывает красавца с блестящими глазами или милую девушку, сияющую улыбкой. А если стариков — то тем радостнее звучал смех: мы живы, мы играем. Так своеобразно древний ужас смерти был сплавлен с торжеством Воскресения.

Пьетро Лонги, игорный дом. Венеция 1757

Притворяясь покойником, хитрый венецианец обманывал даму с косой — мол, ко мне-то не подходи, я уже… Здесь не смеялись над смертью, подобно мексиканцам, жующим пряничные скелеты. Здесь не пытались, как на Бразильском карнавале, отогнать саму мысль о смерти, полностью отключить голову и жить эти несколько дней исключительно по законам плоти: цветной, белой, молодой, в блёстках, перьях и бисере пота. Карнавал в Рио заряжен энергией Солнца. Она — в той неукротимости, когда человек танцует по многу часов подряд, в море алкоголя (едят очень мало), в открытом (а вечером на пляже — в массовом) соединении любовников, в страстях поножовщины. Блистательный Бразильский карнавал может быть просто опасен, особенно для женщины, рискнувшей без спутника выйти на улицу. Венецианский карнавал — во власти Луны. Конечно, и здесь пьют, но не до одури. И здесь танцуют — бурно, до самозабвения, но только на центральной площади, отданной туристической черни, с физиономиями, размалёванными красками и дешёвым золотом. Схожий роскошью костюмов со старинными празднествами, а причудливостью образов с образами Гофмана и Булгакова, элегантный, аристократический бал проводится в главной зале готического дворца Пизани-Моретта, где борютсся за первенство, потрясая безупречностью вкуса и изощрённостью воображения.
Не считая классической, но универсальной баутты, именно оригинальный, невиданный костюм — главная примета карнавала. В Венеции категорически не признают обнажённого тела. И не потому только, что действо происходит в январе-феврале.
Карнавальные костюмы и маски начинают готовить задолго до праздника, иногда сразу после окончания предыдущего карнавала. Как некое новое тело, как новое существо, карнавальную оболочку «вынашивают» девять-десять месяцев. Нередко привлекается профессиональный художник; хореограф ставит пластику движений, походку персонажа, и вокруг героя возникает неповторимая аура, загадочная и опасная или влекущая и нежная.

Сейчас у маски-«призрака» есть шнурки, которые завязывают на затылке. В старину же её заправляли под край треуголки, и если неопытный иностранец, забывшись, сдёргивал шляпу, маска под хохот венецианцев шлёпалась к его ногам. Женщины тоже частенько носили маску-«призрак» с маленькими треуголочками. Но была и сугубо женская маска — volto («лицо»), овальная, чёрного бархата, скрывавшая лицо от середины лба до ямки на подбородке. Её удерживали, зажимая зубами маленький шпенёк изнутри маски, что делало дам, по словам Казановы, молчаливыми и загадочными.

Карнавальные одежды, становясь маской тела, рождают иллюзию полного отсутствия плоти: неприкаянные души, блуждающие огни, устремлённые к неведомой красоте небытия, но ещё отчаянно влюблённые в прекрасную порочную землю. Именно костюм (и соответственная личина — маска) вылепляет, как скульптуру, неповторимый образ, поражающий своей художественной ценностью, а не денежной стоимостью (хотя иные наряды этого бала обходятся в несколько тысяч долларов).
Но тем не менее многие признают, что главную прелесть Венецианского карнавала составляют не изысканные трапезы, не балы, не концерты, не канатные плясуны, не регаты, не массовые братания в кафе и на площади — хотя все это восхитительно, незабываемо. Главное — странные дети Луны и Ночи, что внезапно возникают в узеньких улочках, скульптурно застывают на горбатых мостиках, выглядывают из-за колонн, манят за собой, скрываясь под аркадами. И хотя известно, что над созданием масок и одежд работают целая индустрия и гильдия мастеров карнавала (mascareri), зарегистрированная ещё в 1436 г. и возрождённая в 1979 г., вид их созданий вызывает тревожный холодок, будто они и в самом деле духи. В том причудливый п долговязый граф Гоцци подозревал даже собственные масочные персонажи.
Может показаться, что Венецианский карнавал печален. Но нет. Скорее он отмечен знаком меланхолии, издревле считающейся неким предтворческим состоянием. Не случайно на карнавал слетается вся творческая элита: артисты, художники, режиссёры, поэты.

 

Карнавал 1994 г. и венчающее его событие — Парад последнего дня были посвящены памяти Феллини. Пётр Вайль, свидетель и участник, с улыбкой и слезами описал этот парад. «Гигантская площадь колыхалась, содрогалась в предчувствии финала… Грянула музыка. То есть она зазвучала негромко, но весь карнавальный поезд забуксовал и замер. Невидимый оркестр играл тему из „Армаркорда». Шедший впереди нас мужчина в классической венецианской баутте — белая маска, чёрная треуголка, чёрный плащ — повернулся, сдвинул на бок угловатый профиль, обнаружив под ним круглый фас с красным шмыгающим носом, вытер глаза платком и сказал: „Феллини»».

Многие знаменитости — почётные гости города, а из числа самых известных женщин избираются «крёстные матери карнавала»
(венецианцы не усматривают здесь парадокса!). В городе веют тени Чайковского и Вагнера, Дягилева и Бродского (обоих приютил Сан-Микеле). И конечно же.Феллини. Они
уже слились в сознании: Венеция, карнавал и Феллини, как образ существования, где смерть — дело житейское, а безумие — всего лишь картинки в калейдоскопе воображения. «Куда деваются ноты после того, как мы их услышим?» — спрашивает феллиниевский музыкант. В самом деле, куда? И звуки, и образы, и наша красота…

Каждый год в последний вечер карнавала стихает музыка, буйное море удовольствий возвращается в берега повседневности. Туго натянутый шёлк истончившегося за эти дни пространства между инобытием и реальностью сменяется кусачим монастырским сукном будней. Человек сбрасывает маску, ненадолго освободившую его от самого себя. Наступают покаянные труды Великого поста. К ним призывает звон колоколов церкви Сан-Франческо делла Винья. На этот зов откликаются по очереди колокола других храмов, дворцы, дворики, дремлющие гондолы, вода в каналах. Бесовски разноцветные конфетти, рассыпанные по земле, превращаются в целомудренную белизну снежинок, робко слетающих- неба. Карнавала жаль, но впереди сияющая радость Пасхи.

Маски дель

МАСКИ ДЕЛЬ АРТЕ
Маска комедии дель арте — выраженный посредством маски, костюма, пластики и самой реакции на события определённый человеческий тип, характер с яркими проступающими страстишками и пороками, характер, переходящий из века в век и смешной уже потому, что сам смех порождён неисправимым несовершенство) жизни. Маска такого персонажа никогда не снимается, она словно приросла к нему. Личина, сделанная из папье-маше или кожи (причём большим мастером в Гамлета Сартори, возродившего в XX столетии это искусство), имеет специфический, а для непривычного взгляда — даже пугающий вид. Но именно маски с их двухсмысленно разросшимися носами, какими-то наростами, морщинами, толстыми, как макароны, были «весёлой душой» (lanima allegra) фантасмагорического театра комедии дель арте, поистине всенародной, любимой и плебеями, и королями всей Европы. При одном только появлении все сразу узнавали Панталоне — старого скуппердяя, сквалыгу и сластолюбца — по его очкастой маске, козлиной бородёнке, по шаркающей походке и шлёпанцам, по крючковатым пальцам, вцепившимся в огромный кошель. Или Капитана, хама-вояку, отчаянного бахвала — по его ежесекундно извергаемым гнусавым голосом проклятьям (пики-усы у него были вставлены в ноздри), по громадным шпорам. Особым нервом, комедийной пружиной были дзанни (простаки): Арлекин (Труфальдино), Бригелла, Скарамуш. Все они — слуги, попавшие в Венецию из захолустья, этакие нахрапистые провинциалы — изъяснялись на грубых диалектах (кашляя, чихая, заикаясь, шепелявя) и откалывали немыслимые акробатические коленца — лацци (lazzi). Требовалось абсолютное владение телом, когда, скажем, на развилке двух дорог левая нога желала непременно идти налево, .а правая — направо. Однако и не с тем справлялась лихая голытьба: Бригелла, весь в белом, но не от изысканности, а потому, что свой костюм сварганил из мешка от муки, и Арлекин, чьи сегодняшние цветные треугольники изначально были всего лишь разнокалиберными бесформенными заплатами.